Cекреты благополучия женщины

Подпишитесь на лентуПодпишитесь на лентуTwitterTwitterВКонтактеВКонтактеВидеоВидеоFacebookFacebook
Мир Евы/Последняя встреча

У метро «Ботанический сад» хорошо назначать свидания. Выход – только один, место открытое, и еще рядом — живая природа, совершенно неожиданная, и речка Яуза, и аллеи...
Виктор стоял у газетного стенда и читал заголовки. Покупать периодику ему не хотелось — утром он улетал домой, в Норильск. Московская командировка подошла к концу, но как раз конец-то и оказался неожиданным. Женщина, которую он ждал, искренне полагала, что ей не удастся выбраться в Москву одновременно с Виктором, но карты легли иначе — она как-то стихийно примчалась. Сейчас она ехала в гостиницу «Байкал», где жил Виктор и где она забронировала номер. Встречать себя у вагона она не позволила, были у нее какие-то свои соображения, к тому же, ей надо было до обеда получить подписи и документы — из короткого сообщения, что пришло по электронной почте, Виктор ничего толком не понял, кроме времени и места их встречи.
Волновался ли он?
Он сам не мог этого понять. Год назад встреча с этой женщиной привела бы его в восторг — он давно понял, что только она ему и нужна, он десять лет помнил ее молодое лицо, но судьба, которая свела их тогда на семинаре, определила в одну группу, решила, что для этих двоих — достаточно. Виктор не хотел воспоминаний, да и не было ничего такого, о чем мужчина мог бы вспомнить с волнением, даже поцелуя. И все же эта женщина присутствовала в его жизни. Семья и дети были сами по себе, она — сама по себе, и он хранил стопку старых фотографий только потому, что на них, неведомо для жены, в толпе присутствовала она — молодая...
Десять лет не прошли — пробежали, он и не подозревал, что можно так долго помнить случайное знакомство, а потом случилась Болезнь.
Он долго не понимал, что болен, грешил на супругину стряпню, на «третий тип погоды — неблагоприятный», но Болезнь оказалась серьезной. Когда он наконец добрался до хорошего врача, его чуть ли не из кабинета хотели отправить в операционную. Он еле отпросился домой, а дома, пока жена в панике собирала вещи, сел писать что-то вроде завещания.
У него оставалась прорва незаконченных дел, и он страшно боялся, что на работе без него все перепутают, испортят, забросят. Да — он был из тех безумцев, что продолжали заниматься наукой даже тогда, когда месяцами не получали зарплаты, и, обеспечившись кучей всяких мелких приработков, писали свои диссертации, ставили опыты и даже получали иногда гранты американских институтов.
Потом жена везла его в больницу, и это было очень долгое путешествие – он ехал умирать на операционном столе, он несколько раз проиграл в голове свою смерть с обязательным подвисанием астрального тела под самым потолком и прочими признаками, о которых он иногда читал в журналах.
Спасли его чудом.
Он вернулся домой, не столько воспрявший к новой жизни, сколько надломленный. Он понимал, что по-прежнему уже не будет. Болезнь отступила — но ее присутствие ощущалось.
Надо было жить как-то иначе.
Именно тогда он случайно узнал электронный адрес этой женщины и написал ей. Непостижимым образом Болезнь освободила его от обязательств перед женой и детьми, даже, кажется, перед наукой. Он понимал одно — его, сорокалетнего мужчину, обрекли на аскетизм во имя лишних двух недель жизни. И он отпустил на свободу свою душу...
Она вышла и остановилась на открытом месте, чтобы он мог ее увидеть. Он невольно улыбнулся — свершилось! Вот они — вместе, вдали и от его семьи, и от ее семьи, им предстоит совместный вечер воспоминаний и, очевидно, еще и ночь. По крайней мере, их переписка не обходилась без фривольностей.
Виктор подошел и забрал у нее сумку.
— С приездом, — сказал он. — Ты не изменилась.
— За десять лет? — она, конечно, не поверила, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку, он ответил таким же ритуальным, нейтральным поцелуем. Она заговорила про общих знакомых, про московские цены, про гостиницы, про ужин, но ему все чудилось, что ее хорошее настроение — какое-то неестественное.
Он был способен взглянуть на себя со стороны — и понимал, что вот такой, как есть, располневший после операции, лицом уже похожий на болезненного старика, он вряд ли представляет интерес для ухоженной, стройной женщины, что ее дружелюбная живость — только умение держать себя в руках, не более.
— Конечно, мы можем купить поесть в вагончике, и на ужин, и на завтрак, — ответил он, — Но, Катюш, может, все-таки сходим в бар?
Ему не хотелось в подробностях рассказывать про свою послеоперационную диету. В баре он уже приспособился брать гречку без соуса, вареное мясо без всяких специй, овощной салат, и тело не возражало, Болезнь сидела тихо.
— И в бар тоже сходим! Красиво жить не запретишь, — и она, заглянув в вагончик на несколько секунд, вышла с большим пакетом. Ему стало немного не по себе — активность в женщинах его обычно смущала, и Катю он помнил другой, она за десять лет приобрела малоприятную резкость в голосе и движениях.
Сперва они пришли к ней в номер, оставили сумку, потом поужинали в баре и отправились к нему в номер — у него был с собой кипятильник.
Там, стоя на корточках у раскрытой сумки, куда завалился этот кипятильник, Виктор поднял голову, посмотрел снизу в Катино лицо и, неожиданным для самого себя движением, скользнул к ней, притягивая ее к себе, и как-то снизу поцеловал ее в губы. Она ответила.
Конечно же, она знала, что он хочет хотя бы теперь, хотя бы единственный раз в жизни быть с ней. Она поняла это по его письмам и не могла отказать. Про операцию и Болезнь он написал скупо, но она видела — человек вернулся с того света, и вряд ли, что надолго.
— Погоди, — прошептала она. — Ну не на полу же...
Они легли и, уже лежа, помогли друг другу раздеться.
Но прилив сил у Виктора был кратковременным, только зря смутившим душу и тело. Он ощутил это довольно быстро, однако еще пытался бороться за эту ночь и эту женщину. Долгие поцелуи и все те же ласки наконец вразумили ее.
— Я помогу тебе...
— Не надо...
Третий лишний был рядом. Вернее — лишняя. Болезнь. Отняв многое, раньше она лишь покушалась на ЭТО. Теперь Виктор понял, что и ЭТОГО больше не будет.
— Давай просто полежим рядом, — предложила Катя, чуть-чуть отстраняясь.
Но ее собственное возбуждение не позволило выдержать дистанцию – уже рассказывая какую-то затяжную смешную историю про общего знакомого, она сама вдруг прижалась и стала целовать Виктора.
То, что весь этот год они, как бы шутя, пестовали в письмах, вырвалось наружу! И у нее, и у него.
— Ничего не надо, слышишь, ничего! Только — это! — шептала она. — Это — главное! Я сейчас настолько твоя, что ничего больше не надо!
Возможно, она говорила правду. Возможно, предельной близостью для нее сейчас были не всем известные соприкосновения и движения, а – прижаться тесно-тесно и замереть. Для него, кажется, тоже...
Болезнь присела на краешек постели и наблюдала, как эти двое пытаются вычеркнуть ее из своей внезапно общей жизни хотя бы на одну ночь.
— Можно? — спросил Виктор, чуть отстранился и стал целовать Катюшу в шею, в грудь, спускаясь все ниже.
Он, как многие семейные, домашние, не слишком активные мужчины, был в свои сорок лет неопытным в любви, и о иных тонкостях знал лишь теоретически. Даже в первые медовые годы, когда жена не возражала против экспериментов, он никогда не проделывал ЭТОГО, именно ЭТО ее смущало, хотя сама она довольно быстро выучилась ласкать мужа всеми способами. Он не умел ЭТОГО — и Болезнь тихо посмеивалась над его неуклюжими, слепыми движениями, над последним шансом дать женщине то, что должен дать мужчина.
— Ну да, да, да... — прошептала Катюша. Ему сперва показалось, что это — та самая святая ложь, которую в таких случаях и должна произнести женщина. Но через несколько секунд он понял — получается. Он понял по ее движениям, по запаху, по всему тому, что сопровождает женский взлет и полет... И он странным образом присоединился к полету — не телом, нет, а, кажется, душой, потерявшись во времени и пространстве, лишившись зрения и слуха, сосредоточившись на одной-единственной точке своего тела и ощущая при этом полнейшее слияние с женским телом.
— Мне впервые в жизни было хорошо от ЭТОГО, — сказала она потом. Так же, как и он, она не могла заставить себя произнести ни медицинское, ни простонародное слово.
— А я впервые в жизни сделал ЭТО, — признался он. Она шевельнулась, осторожно приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. Потом провела пальцами по виску и щеке, легонько взъерошила усы, а он взял губами ее палец и тихонько сжал.
— Я думала, ты врешь.
— Нет, не вру.
Она медленно-медленно наклонилась для поцелуя.
Болезнь пристроилась на истертой ковровой дорожке за дверью. Ей очень не нравилось, что про нее забыли, но и ничего поделать она не могла. Их все-таки было двое.
Утром Виктор быстро покидал в сумку свое имущество и проводил Катюшу до дверей ее номера. Такси было заказано на семь тридцать, и пока еще доберешься до Шереметева...
— Ты почаще в Москву выбирайся, — сказала она.
— Ты тоже. И писать не забывай.
Они обнялись.
— Ничего, мы еще встретимся, — прошептала она. — Все было замечательно, и будет еще, слышишь?
— Ага. Будет.
Ей не надо было говорить этого — от неосторожного слова проснулась Болезнь. Слова «будет» Виктор к своим делам уже давно не применял и старательно избегал. Вот сейчас произнес — и понял, что ей незачем было утешать его несбыточным, почувствовал фальшь в прощальных словах. И, еще раз поцеловав Катюшу, подхватил сумку и поспешил к лифту.
Эта история завершилась, думал он, когда такси уже уносило его прочь от «Байкала», хватит писем, хватит вежливых обещаний, нужно уходить достойно и во всяком случае без вранья.
Но острый, пряный запах, чем-то напомнивший ему запах лесного костра, прилип к волосам. Болезнь отучила Виктора от сигарет, обоняние обострилось, и он ощущал наполнивший, казалось, всю машину запах минувшей ночи. Запахи не врут, их язык не подделать — и то, что было, было по-настоящему, а слова случайны и однобоки... Катюша и не могла произнести иных слов — так думал он, мы не умеем говорить о тонком и неуловимом — так думал он, просто не умеем, а может, слова вовсе и не для этого созданы, словами можно в лучшем случае благополучно прикрыть вранье...
Шофер несколько раз пробовал завести разговор, но получал односложные ответы. И он невольно признал право на молчание своего пассажира — крупного, преждевременно располневшего мужчины с нездоровым лицом и строгими глазами.
А вскоре показалось и здание аэропорта.

Ваши комментарии:

ВКонтакте
Facebook
Google+
Новости
  • Октябрь 8, 2016Вес взят! (глава вторая)
    Танюха была теткой жизнерадостной и не слишком склонной к злорадству. Однако что-то в ее голосе все же прорезалось этакое, малоприятное: ишь, разлетелась ты, соседка, кучу денег на кулинарию извела, а он...
    0 комм.
  • Октябрь 1, 2016Вес взят! (глава первая)
    Считается, что магазинный пакет выдерживает десять кило. Но Рома своими глазами видела, как у одной женщины прямо посреди улицы пакет треснул и все полетело на асфальт. Такое бывает, кстати, если в...
    0 комм.
  • Март 11, 2016Единственные (часть четвёртая)
    Пройдя мимо матери, как мимо каменной стенки, пройдя мимо ряда стульев вдоль стены, на которых сидели женщины с медицинскими бумажками в руках, Илона вышла из клиники. Мать нагнала ее на улице.
    0 комм.
  • Март 6, 2016Единственные (часть третья)
    Ее родители жили в крошечном городишке, в семье старшего брата, и очень верили в светлое будущее своей младшенькой. Брат был не родной, а сводный, из прежней, еще довоенной семьи отца, и...
    0 комм.
  • Февраль 18, 2016Единственные (часть вторая)
    Портрет был вырезан из журнала и вклеен в блокнот — именно вклеен, чтобы не вывалился. Блокнот когда-нибудь кончится и будет упрятан в нижний ящик письменного стола — весь, кроме этой страницы;...
    0 комм.