Cекреты благополучия женщины

Подпишитесь на лентуПодпишитесь на лентуTwitterTwitterВКонтактеВКонтактеВидеоВидеоFacebookFacebook
Мир Евы/Единственные (часть четвёртая)

Единственные (часть четвёртая)

Пройдя мимо матери, как мимо каменной стенки, пройдя мимо ряда стульев вдоль стены, на которых сидели женщины с медицинскими бумажками в руках, Илона вышла из клиники. Мать нагнала ее на улице.

— Ты не думай, что если в этот раз обошлось…

Илона ускорила шаг, потом перебежала на другую сторону улицы. Конечно, с матерью придется мириться, но сперва мать должна осознать, что натворила. И признаться в этом! Не так у нее много дочерей, чтобы портить отношения! В конце концов, можно и из дому уйти, ничего страшного — уходят же другие, и живут, и счастливы!

Но почему, почему эта треклятая девственность так много для нее значит? Почему это соблюдение доисторического правила для нее больше, чем любовь к единственному ребенку? Илона не могла понять — да и мать бы, похоже, не могла объяснить. От нее самой именно этого всегда требовали, и от бабки, и от прабабки, а любовь к ребенку должна проявляться в разумной строгости, так ее саму растили, и бабку, и прабабку…

И никогда такого не бывало, чтобы мать у дочери просила прощения. Полагается наоборот, так была убеждена мать, полагается, чтобы Илона сама извинилась за то, что по ее милости вышла такая нервотрепка.

Илона, уходя все дальше от матери, понимала все отчетливее: мать потребует от нее извинений. Ну и не дождется.

Видимо, дочкина злость долетела до матери незримым, бесплотным и резким ударом как будто растопыренной ладонью в лоб, но без соприкосновения. Мать остановилась и прижала ко лбу ладонь — как будто это могло удержать поплывшую голову. Голова описала дугу, на миг утвердилась в правильном положении, потом ее опять куда-то понесло. Мать сделала два шага и, неожиданное везение, нашла на что опереться. Это была изогнутая черная труба, что-то вроде барьера вокруг витрины булочной. Нужно было немного постоять и успокоиться. Раньше с матерью такого не случалось — ну так она и не могла бы припомнить, когда в последний раз так быстро ходила.

Это давление подскочило, сказала себе мать, это давление, гипертония в сорок три — рановато, но ничего не поделаешь, возраст берет свое. Постоять, подышать, а потом тихонько брести на работу. С работы мать отпросилась на два часа — и должна была прийти в любом состоянии. Потому что работа… потому что работа…

Рядом оказался парнишка лет восемнадцати, с удивительно знакомым лицом. Светлые волосы — чубчиком на лбу, несуразные очки в темной оправе, словно снятые с деда. И лопоухий…

— Что, плохо? — спросил он участливо.

— Давление, — ответила мать. — Ничего страшного.

Он посмотрел в глаза — и мать его наконец узнала.

Очень много лет назад ей страшно нравилось это лицо. Но даже о поцелуях речи быть не могло — какие поцелуи у школьницы? Она увидела девушку в коричневом платье чуть за колено, в черном фартуке с крылышками, с черными же бантами, удерживавшими косы, туго заплетенные и подвязанные «корзиночкой». Коричневые чулки «в резинку», черные туфли, белого — всего лишь узенький воротник-стойка. Девушка стояла в темной раме старого, не то что довоенного, а дореволюционного трюмо — но какое трюмо посреди улицы?

Девушка была идеальной школьницей — потому что стыдно ходить в тонких чулках, стыдно остричь косы. На фартуке слева сверкнула красная искорка — комсомольский значок. Девушка была хорошей комсомолкой, надев лыжные шаровары и старый отцовский свитер, она ходила на субботники и на ежегодный сбор металлолома. Девушка знала все песни — «Тачанку», «Комсомольцы-добровольцы», «Синий платочек», у нее была толстая тетрадь для песен, и эта тетрадь до сих пор лежит… где она лежит?.. В чемодане…

Парнишка покачал головой.

— Давай я тебе «скорую» вызову, — сказал он.

— Не надо, Петя…

— Ты сейчас умрешь, Шурочка.

Мать поняла, что бредит.

— Нет, нет, так нельзя, — сказала она самой себе. Нужно было вернуть окружающий мир и выкинуть из него того давнего, уже совершенно забытого Петю.

— Но ты еще успеешь отдать мне… — начал он.

Тут окружающий мир вмешался грубо и бесстыже.

— Женщина, да вы пьяны, что ли? Отойдите от витрины!

Тетенька зрелых лет, в белом халате и белой крахмальной наколке с кружавчиками, трясла мать за плечо.

— Сердце… прихватило… — кое-как соврала мать.

— Наташка, Наташка! Вызывай «скорую»! — закричала тетенька. — То-то я смотрю — стоите, держитесь… Наташка, дверь придержи!

Тетенька помогла матери войти в булочную.

— Мне бы сесть… — сказала мать.

Сердце билось как-то странно, неровно. Как будто маленький кулачок пытался, сжимаясь, раздавить зажатый в нем то ли орех, то ли камушек. Это было очень неприятно, однако исчез Петя — и хоть это немного утешало. Надо же, Петька, первая любовь, и вдруг примерещился.

— Можно от вас позвонить? — спросила мать. Какая любовь, когда ее ждут на работе?

Ей вынесли табуретку, усадили ее возле трехъярусной стеклянной витрины с плюшками, но в служебные помещения не пустили. Порядок есть порядок.

Булочная жила своей жизнью — было то самое время, когда приходят пенсионеры с авоськами: у старичков они какие-то бурые, у старушек разноцветные. И надо же, где угнездилась зависть: на бабушку, что пришла с красивым импортным пакетом (на пакете — картинка с джинсовой девушкой), все посмотрели вроде бы неодобрительно, потому что старушка должна ходить с авоськой, и в то же время с жадностью, с желанием пощеголять этаким пакетом.

Мать вспоминала свой бред и Петькино предупреждение. В потусторонние явления она не верила, но когда говорят «Ты сейчас умрешь», это заставляет задуматься. Самое разумное объяснение было: Петька помер и пришел предупредить.

И сердце, и голова успокоились. Уже можно было встать, поблагодарить продавщиц и выйти на улицу. Там удалось поймать такси. До работы было недалеко — всего на восемьдесят копеек. Главное — доехать, взойти на второй этаж и сесть за свой стол. Потом, когда все увидят, что ты за столом, можно делать вид, будто разбираешь картотеку. Ходить на работу мать любила, ей там было уютно. Уютнее, чем дома, где постоянно приключались неприятности: то муж потеряет теплый шарф, то соседи сверху протекут, то вот дочь ночевать не явилась…

— Ты сейчас умрешь, Шурочка, — сказал Петька. И соврал. А ведь когда-то вся школа знала: этот — не врет. Вообще никогда. Из принципа. И то, что он комсорг школы, очень правильно. Все девчонки были в него влюблены. Вот интересно, на ком он женился?

И было-то по нынешним беспутным меркам всего-ничего: несколько раз гуляли вечером в парке, вдвоем гуляли, никто про это не знал, однажды Петька взял ее за руку, так она потом полночи не спала. Но это было перед самыми выпускными экзаменами, а потом судьба разнесла их в разные стороны — «дан приказ — ему на запад, ей в другую сторону…»

Два года она не могла его забыть, пыталась узнать — в какой московский институт поступил. Наверно, плохо старалась — так и не узнала.

Надо же — «ты сейчас умрешь…»

Если явился предупредить — так, может, любил?

Илона очень удивилась бы, узнав про материнское приключение. Мать и отец в ее понимании были вне любви и вне секса. Она не могла бы вспомнить — эти двое при ней хоть раз обнимались?

Любовь к Буревому была, скорее всего, диким и неуклюжим протестом против отсутствия любви в собственном доме. Негде было научиться любить так, чтобы это чувство как-то сочеталось с действительностью, и душа нашла вариант прекрасный, несуразный и меняющий метаболизм: как если бы человек, с детства дышавший обычным воздухом, вдруг научился дышать каким-нибудь водородом и нашел в этом блаженство.

На работу было еще рано, и Илона просто пошла по городу, забредая в магазины и прицениваясь к товарам. Как и полагается, чуть ли не накануне новогодия выбросили летние платьица; зимние пальто висели такие, что в них только на базаре картошку продавать. Илона не любила свое зимнее пальто с воротником из каракуля. Почему-то мать не могла спокойно смотреть на этот каракуль — он ей казался королевской роскошью. А Илоне хотелось шубку из искусственного меха. И она пошла в конце концов в редакцию, чтобы узнать у Регины — сколько может стоить такая шубка. Они появлялись в городе прямиком из Америки — многие еврейские семьи получали благотворительные посылки от какого-то загадочного «Джойнта» и продавали содержимое. Синтетическая шубка была легкой и хорошо утрамбовывалась в коробку — а, может, какой-нибудь американский фабрикант сдуру выпустил их столько, что уже не знал, куда девать. Очень он бы удивился, узнав, что за грошовый клок синтетики эти крейзи-рашн отдают две зарплаты.

— Насчет шубы я узнаю, — сказала Регина. — Фигурка у тебя стандартная. Но все деньги — сразу, а не растягивать на полгода.

— Можно, конечно, взять в кассе взаимопомощи, — и Варвара Павловна объяснила принцип действия этой кассы. — Но ты же год будешь рассчитываться. Походи по комиссионкам. Бывает, что там почти новые шубки — какая-нибудь дура сезон поносит и сдает. А теперь — в типографию, за гранками.

— А Рома? — удивилась Илона. Гранки обычно приносил выпускающий.

— Его еще нет, видишь — на столе пусто. Ну, пошла! Стой. Лидка придет — ты ее не трогай. Я тебя знаю — как начнешь сочувствовать, так не остановишься.

— Варвара Павловна, мы ее вчера из больницы увезли. Она не будет делать аборт.

— Черт его знает, умно это или глупо… Мы-то аборты не делали — сама понимаешь, какой в госпитале аборт…

Это она про войну, догадалась Илона.

О фронтовой молодости Варвара Павловна рассказывала редко — и все больше смешное. Ася как-то узнала, что корректурская начальница была боевой подругой какого-то полковника, лет на двадцать себя постарше, так что этот полковник после 9 мая 1945 года не к жене с детками поехал, а остался с Варварой Павловной. Ему она и родила двоих сыновей, а потом он умер — дали себя знать старые раны. Ну и возраст — шестидесятилетний мужчина казался молодым корректоршам дряхлым старцем.

Вошла Лида.

Она была одета очень аккуратно, шиш на макушке — неестественно гладок, юбка — отутюжена.

— Здравствуйте, Варвара Павловна, — сказала Лида. — Здравствуй, Регина.

Посмотрела на Илону и добавила, явно с тайным смыслом:

— Привет, Илона.

После чего в большой корректорской случилось двухминутное молчание. Языкастая Регина воздержалась от вариаций на тему «плодить нищету». Варвара Павловна, очевидно, хотела поговорить с Лидой наедине. А Илоне вдруг стало сильно не по себе. Вытащив Лиду из больницы, она вмешалась в Лидину судьбу, она приложила руку к рождению ребенка, который пока еще никому не нужен. Варвара Павловна правильно сказала: «Черт его знает, умно это ли глупо».

Ворвался Рома:

— Здрасьте-извините-опоздал!

— Балбес ты, — сказала Варвара Павловна. — Марш за гранками!

Рома постоял в дверях, обводя взглядом всю смену: Варвару Павловну за столом, монументальную и неуязвимую, Регину в модном джемперке с люрексом, Лиду — еще не снявшую дешевое пальто с коричневым фальшивым мехом, Илону…

Во взгляде был вопрос: ну, что тут у вас? И вопрос адресовался лично Илоне.

Рома ей нравился — он напоминал одноклассника Сережу: такой же маленький, тощенький, постоянно готовый всем услужить; он даже домашние задания делал, кажется, лишь для того, чтобы всему классу было, у кого списывать. И он был забавный — шустрый и суетливый, над ним можно было подшучивать, с ним можно было договариваться насчет походов за булочками с корицей, посидеть с ним в типографском буфете Илона никогда не отказывалась — он бегал за кофе и откуда-то добывал соленые орешки.

— Я в закуток, — с тем Илона вышла из большой корректорской одновременно с Ромой.

— Как Лидка? — сразу спросил он.

— Вроде хочет оставить ребенка.

— Так ей нужно заявление писать, — сразу сообразил Рома. — На матпомощь, на комнату в общаге. Ты же знаешь, в каких условиях она живет.

— А ты откуда знаешь?

— На прошлом съезде мы дежурили до четырех утра, потом нас развозили на машине. Я этот дом видел — там, наверно, крысы водятся.

— Так она же там прописана. Если бы не было городской прописки — можно было бы просить комнату в общаге, или нет?

— Я узнаю! — пообещал Рома. — В общаге все-таки вода горячая, душевые, внизу прачечная. И это ближе, чем Лидкина Савеловка.

Имелась в виду общага при высшей комсомольской школе. Там иногда давали комнаты молодым журналистам из глубинки. Для этого требовалось вмешательство редактора Бекасова, парторганизации и горкома комсомола. У Лиды была безупречная комсомольская репутация, ее знали в горкоме — должны были помочь…

— Надо поговорить с Варварой, — решила Илона.

— Так поговори!

Рома по-приятельски хлопнул Илону по плечу и унесся в типографию.

Редакция жила — где-то хохотали во всю глотку, где-то трещала пишущая машинка, По коридору пробежал фотокор Юра со своей необъятной сумкой, его попытался задержать Витя из отдела информации и услышал:

— Не могу, в номер, в номер!

Это были волшебные слова. Юра примчался с пленкой, которую еще нужно было проявлять, печатать снимки, сушить их, сдавать в цех на клише, убедиться, что клише сделаны правильно, а не в зеркальном отражении. Тот, кто работал в номер, был лицом неприкосновенным, потому что завтрашняя газета — превыше всего.

Из кабинета вышел Бекасов — высокий, сутулый, вечно озабоченный, с сегодняшним номером в руке. Он прошел в корректорскую, и это Илоне сильно не понравилось — значит, проскочила ошибка.

На сей раз ошибка была не самая страшная — Жанна при ревизионной читке проворонила бяку на переносе, и вместо «трудящиеся» получилось «трущиеся». На выговор такая оплошность еще не тянула, потому что — в проходном материале о соцсоревновании. Вот если бы в докладе Брежнева — тогда ох…

Варвара Павловна поговорила с Лидой наедине, и Регина тихонько сказала Илоне:

— Ты к ней теперь не суйся. Она переваривает.

И так было ясно, что переваривает. И потому Илона, не приставая к подруге со всякими благоглупостями, вечером помчалась на репетицию.

— Ты где пропадаешь? — напустился на нее Буревой. — Мы в прошлый раз сцену с крысой прогоняли. Такая сцена — а ты где-то шастаешь!

Объяснять Буревому, что произошло, Илона не могла — это же все равно, как если бы объяснять птице методику плавания, как объяснять рыбе правила вертикального взлета. Мир Илоны был четко поделен на две половины — приземленную и возвышенную. Буревой бы просто не понял, как можно пренебречь репетицией ради поездки в Савеловку.

— Вот, — Буревой дал ей листок. — Чтобы к следующей репетиции от зубов отлетало.

Илона прочитала вполголоса:

— «Я лесная елочка, зеленая иголочка…»

Первая мысль была — что еще за маразм? Потом она сообразила — обязаловка! «Аншлаг» должен участвовать в заводских «елках» и, кстати, в большом новогоднем отчетном концерте. Там все кружки и студии показывали свои достижения, и особенно страшными они были у вокалистов: в их кружке собрались любители оперного жанра и исполняли исключительно классику, в меру своих скромных возможностей. Оркестр народных инструментов с балалайками, дуделками и ложками — и тот лучше звучал.

Для концерта Буревой готовил Веронику, Володю, Бориску. Он выбрал подходящий кусочек из пьесы Алешина «Дипломат», в котором все имелось — и конфликт, и юмор, и правильное понимание политики. А тех, кто пока талантами не блистал, — на «елки», пусть детишек веселят.

— Что? — спросил Буревой. Его лицо сделалось хищным — с таким лицом хорошо д’Артаньяна играть. Вот бы ему когда-нибудь…

— Выучу.

— На сцену! Вероника позвонила, что не придет, будем с тобой гонять эпизод «Подвал». Дима, Гоша — на сцену!

Это был праздник немыслимый!

Праздник затянулся допоздна. А ведь еще предстоял домашний скандал.

Идя через двор, Илона посмотрела вверх и увидела свет в тети-Таниных окнах. Набравшись мужества, она позвонила в соседкину дверь.

— Теть-Тань, мы с мамой поругались… — начала было она.

— Тут твоя мама, — перебила соседка. И точно — мать сидела в кресле, совсем несчастная. Пахло валерьянкой.

Галочка показала Илоне рукой — идем на кухню!

— Она с дядей Валерой поругалась, — прошептала Галочка. — Он хлопнул дверью и ушел.

Чтобы мать поругалась с отцом — это было так же невероятно, как прибытие марсиан.

— И что, его дома нет? — спросила потрясенная Илона.

— Нет… Тетя Шура даже не представляет, куда он мог пойти.

— Но… но из-за чего?..

Родители могли повздорить разве что из-за денег. И то — не до такой степени, чтобы дверью хлопать. Так — в меру, почти не повышая голоса.

— По-моему, они из-за тебя поругались…

— Из-за меня?..

— Я была в спальне, слышала через стенку. Он кричал «нельзя так над ребенком издеваться!»

— А она?

— Я не разобрала. Илонка, что случилось?

— Ничего не случилось, то есть…

Илоне страшно хотелось назвать мать дурой. Но какой-то внутренний жандарм (Варвара Павловна его называла внутренним цензором) не позволял.

Значит, отец узнал про гинеколога и вступился за дочку. Вот это новость! Раньше он в отношения между матерью и дочерью не вмешивался, воспитание девочки — женская забота. Да и вообще он всегда был тихим. Был?

Если отец кричал на мать — значит, что-то непоправимо нарушилось.

Илона вошла в залу и встала перед матерью.

— Идем домой, — сказала она. — Тете Тане спать пора. Идем.

Мать встала.

— Тань, извини, — пробормотала она. — Мы пойдем…

— А то — тут оставайтесь ночевать, — предложила тетя Таня. — Мы как раз тахту для Галочки с Толиком купили. Так мы с Галкой — на моей, а вы — на новой.

— Нет, спасибо. Мама! — прикрикнула Илона. — Поздно уже.

— Вот, возьми, — тетя Таня дала Илоне упаковку валидола. — Мало ли что. Если Валера придет — ничего ему не говори, ничего не спрашивай, пусть сами разберутся.

Потом Илона и мать еще полчаса сидели перед телевизором, пока дикторша не пожелала спокойной ночи. Что смотрели — Илона не поняла; шевелилось что-то на экране, отвлекало глаза и слух.

Мать не желала ничего рассказывать, и ей даже в голову не приходило попросить прощения. Так, молча, они и разошлись по постелям. Только утром, когда она завтракала, а заспанная Илона вышла в туалет, было сказано:

— Все из-за тебя!

Илона не ответила. Если матери от этого легче — пусть так думает.

Отец не приходил и не приходил. Появился он через неделю, утром, когда матери уже не было дома, а Илона — еще была.

— Прости меня, — сказал отец, — но я больше не могу. Мне койку дали в общежитии, пока там поживу. Койка была свободная…

— Папа… — ответила Илона. — А я как же?..

— Ты уже взрослая. Только ради тебя все это держалось. А теперь… Прости. Я должен был… Ну, не умею я женщинам укорот давать, не умею… А ты уже взрослая, сама работаешь… И я тебя… В общем, не брошу. Буду тебе на работу звонить, встречаться будем…

Отец смотрел в пол. Большой старый чемодан лежал перед ним, а в чемодане — старые рубашки, старое мужское исподнее, очень аккуратно сложенные брюки… Отцовского добра в доме было очень мало.

Отцу было плохо.

— Папка, ты это… не навсегда, ладно?..

— Как получится, доча.

И вдруг Илона поняла — вот такие, тихие, потрепанные и пожеванные жизнью, не мечтающие о вершинах, скромные винтики больших машин, могут вдруг принять решение — и больше от него не отступиться.

— Я буду к тебе приходить. Буду с проходной звонить, чтобы ты пропуск заказал.

Отец работал в бухгалтерии большого ткацкого комбината. Сколько Илона себя помнила, он там работал. Бухгалтерши Илону должны были вспомнить — он ее, маленькую, иногда брал с собой на работу, когда мать болела.

— Ты прости меня, хорошо?

— Папка, ну что ты…

Она и понимала, что отца нужно удержать, и чувствовала — незачем, незачем, ему в общежитии будет лучше, чем дома.

— Хочешь, я сбегаю, такси поймаю? — предложила она, не зная, как еще показать свою привязанность к отцу, не на шею же бросаться, в самом деле.

— Я трамваем прекрасно доеду. Ну, ты тут без меня не очень хулигань, и вот что еще — найди ты себе хорошего парня и поскорее выходи замуж.

— Я постараюсь.

— Или уже нашла?

Он пытался понять, точно ли дочка ночевала у подруги, или это обычное девичье вранье.

— Пап, у меня еще нет парня, честно. Я была у Лиды. У нее беда — жених бросил, а она беременная. Я ее не хотела одну оставлять.

— Ну и правильно сделала.

— Ты-то хоть мне веришь?! — вдруг закричала Илона.

— А почему я должен не верить тебе? — удивился отец. — Ну, я пойду, что ли… Я всего на час вырвался, вещи забрать.

— Вы все-таки помиритесь, ладно?

— Как получится.

Но Илона понимала — это печальное «как получится», скорее всего, означает «никогда».

Оставалось придумать, что соврать матери. Объяснять ей, как вышло, что дочь отпустила отца без скандала, Илона не хотела. Придумала — утром позвонили, позвали в редакцию, а там… Ну, до вечера можно изобрести причину, по которой дневного корректора с утра вызывают в редакцию. И, убежав спозаранку, Илона не встретилась с отцом, который пришел за своими вещами. Вот так. Вранье — единственный способ соблюсти в доме тишину.

Несколько дней мать ходила пришибленная. Быть брошенной женой — приятного мало. Она цеплялась к Илоне, но Илона отмалчивалась.

Она только пыталась понять, что в материнской скорби от оскорбленной любви, а что — от оскорбленного самолюбия. Ведь не по расчету же мать шла замуж за отца! Было же между ними что-то — тяга, симпатия, доверие? В поисках ответа Илона взяла старые фотоальбомы, исследовала картинки, где мать и отец вместе. Обнаружила странную вещь — на снимках, где она маленькая с отцом, отец смеется. На снимках, где она маленькая с матерью, мать сдержанно улыбается.

Наконец мать пропала.

Обычно она приходила с работы примерно в одно время — в половине седьмого. Когда в девять Илона заскочила домой, чтобы взять нужную для роли вязаную шаль, матери еще не было. Тетя Таня только руками развела: нет, не появлялась.

Подруг у матери было три — и все три какие-то ритуальные подруги. Хождение в гости случалось по календарным праздникам и по случаю дней рождения. Дружба сводилась, в сущности, к долгим телефонным разговорам. Илона позвонила им и узнала, что мать у них не появлялась — ни в человеческом образе, ни в телефонной трубке. Все три не задали ни единого вопроса об отце, из чего Илона поняла: мать скрыла от подруг отцовское бегство.

Она уже собралась убегать, когда позвонил Яр.

— Как обстановка? — спросил он.

— Варвара взяла над ней шефство. Они теперь вместе ходят в домовую кухню.

— В домовую кухню?..

— Ну да, ей же нужно правильно питаться, а не сидеть на булочках с корицей.

— Хорошая бабулька эта ваша Варвара. Передай Лиде — я вас обеих в субботу в кино приглашаю.

— Здорово! А твоя тоже будет?

— Нет, крошка, моя не будет. Моя поехала к своей матушке — плакать и жаловаться на меня, скотину неблагодарную. Знаешь, крошка, мне очень плохо…

— Тебе?

Яр, красавчик и замечательный собеседник, меньше всего был похож на человека, которому хоть раз в десять лет бывает плохо.

— Да, мне. Ну так заметано?

— Заметано!

Илона понеслась на репетицию. Но репетиция с самого начала пошла наперекосяк. Буревой был невнимателен, потом непонятно за что изругал звукооператора, Вурдалака Фредди. И сбежал, не попрощавшись. Студийцы думали — выскочил в туалет, ждали четверть часа — он не вернулся.

— Со своей Элечкой поссорился, — сказала Вероника.

Илона чуть за сердце не схватилась — толстая Вероника знала то, чего она которую неделю не могла выяснить!

Реальность, как всегда, грязными сапожищами вторглась в воображаемый мир. Ну, не полностью воображаемый — репетиции все же были реальны. Но то, во что они превращались у Илоны в голове, уже смахивало на фантастику. Мир, ограниченный четырьмя стенами зала, словно бы отталкивал то, что не имело отношения к пьесе «Большеротая» и к агитбригадным речевкам. В зале Илона сражалась за любовь Буревого и часто побеждала — он обнимал за плечи, он мог схватить за руку, объясняя мизансцену. Эти события она переживала по десять раз. Но где-то жила Элечка, у которой были с Буревым совсем другие события. Может, в том доме, где он тогда остался на ночь.

Илона поняла, что новой сумки к Новому году, кажется, не будет — нужно ловить такси и мчаться, выслеживать, узнавать правду!

Или она опоздала, или Буревой понесся в какое-то иное место.

Был еще один способ приблизиться к правде.

Поскольку Буревого пригласили в городской театр откуда-то издалека, он своей жилплощади не имел, а был пристроен в общежитие строительного техникума, выбранное за близость к театру. Там ему выделили комнатушку на втором этаже. Будущие строители, ребята крепкие и симпатичные, без личной жизни не обходились, и девчонки к ним туда бегали в любое время суток. Из трех вахтерш две были прикормленные, а одна принципиальная. Прикормленные старались не обращать внимания, когда со двора, через подвальный этаж, в общагу проникали веселые подружки.

Илона знала этот путь, потому что к будущему кровельщику Лешке бегала бывшая одноклассница Люська, та еще шалава. Лешка был выбран за особое качество — он хотел на Люське жениться.

Буревого в комнатушке не случилось. Он где-то пропадал — может, у Элечки, может, у другой разлучницы. Оставалось только ехать домой.

Мать сидела в зале и ждала.

— Ну что, теперь ты довольна? — спросила она. — Ты довольна, да? Ты этого хотела?

— Чего я хотела?

— Чтобы он ушел!

— Я хотела, чтобы вы помирились!

Мать покачала головой.

— Я все знаю! Ты была дома, когда он за вещами приходил!

— Ну и что?!

— Ты что, чертова кукла, не могла у него чемодан отобрать?!

— Не могла!

— Не могла ему сказать: идиот, ты что, совсем…

— Если ты еще раз назовешь отца идиотом, я уйду, — сказала Илона.

— А кто же он, по-твоему?!

Буревой много чему научил. Однажды он сказал: обещай только то, что можешь сделать сразу, немедленно, если ты на сцене говоришь «Я тебя убью!», зритель должен верить, что прямо вот сейчас возьмешь и убьешь. Если говоришь, что спрыгнешь с крепостной стены, зритель должен вздрогнуть: эта дура сейчас прыгнет! Речь шла об эпизоде, где Мэгги угрожает самоубийством, чтобы спасти Вилли. И Буревой пытался откопать в памяти у Вероники и у Илоны хоть что-то похожее.

Вот его наука и пригодилась.

 

Купить книгу Далии Трускиновской «Единственные»

Ваши комментарии:

ВКонтакте
Facebook
Google+
Новости
  • Октябрь 8, 2016Вес взят! (глава вторая)
    Танюха была теткой жизнерадостной и не слишком склонной к злорадству. Однако что-то в ее голосе все же прорезалось этакое, малоприятное: ишь, разлетелась ты, соседка, кучу денег на кулинарию извела, а он...
    0 комм.
  • Октябрь 1, 2016Вес взят! (глава первая)
    Считается, что магазинный пакет выдерживает десять кило. Но Рома своими глазами видела, как у одной женщины прямо посреди улицы пакет треснул и все полетело на асфальт. Такое бывает, кстати, если в...
    0 комм.
  • Март 6, 2016Единственные (часть третья)
    Ее родители жили в крошечном городишке, в семье старшего брата, и очень верили в светлое будущее своей младшенькой. Брат был не родной, а сводный, из прежней, еще довоенной семьи отца, и...
    0 комм.
  • Февраль 18, 2016Единственные (часть вторая)
    Портрет был вырезан из журнала и вклеен в блокнот — именно вклеен, чтобы не вывалился. Блокнот когда-нибудь кончится и будет упрятан в нижний ящик письменного стола — весь, кроме этой страницы;...
    0 комм.
  • Февраль 14, 2016Единственные (часть первая)
    — Мне сорок лет, и я имею право… Ноги сами знают дорогу, глаза сами отслеживают цвета светофора. Тело несет себя, само обнаруживая, где можно проскользнуть между другими телами. Навык хождения в толпе...
    0 комм.